Если угодно, это был взрыв соц-арта, когда рожденный в СССР и воспитанный советской официальной культурой (а под конец жизни Летов выпустит сборник перепетых советских детских революционных песенок «Звездопад») начинал защищаться от ложного пафоса теми средствами, которые у него были под рукой.
Потом он спел «Вижу, подымается с колен моя Родина,/ Вижу, как из пепла восстает моя Родина» — патриотический гимн-реванш был сдобрен уточнением в финале: «Восстает моя Советская Родина».
Потом Летов объяснит: «Они сочинены после событий 1993 года, октября, когда, собственно говоря, реально восторжествовал... не то что восторжествовал — а, я считаю, было на весь мир показано, что такое есть вот наш, русский экзистенциализм. Когда горстка отстреливалась, по ним там били из танков, а все думали, что победим. Альбомы, собственно говоря, про это: когда человек полностью проиграл — и он поет, как он победил, и побеждает» (интервью Максима Семеляка для журнала «Афиша»).
Вот эта пораженческая эйфория, вот эта гордость павших. Реванш художника, который, отрицая советскую идеологию, тем не менее верит в бунтарские настроения первых лет революции, в это красноармейское удальство, отрицавшее буржуазность общества, которой Россия 1990-х и нарождающихся 2000-х захлебнулась еще в большей мере.
Именно в советской культуре, но не в советской идеологии Летов черпал вдохновение для протеста. На картинах возле тщетно отстреливающегося Белого дома художник увидел, во что выродилось его перестроечное горение. «Маяковский видел сон:/ В смутном поле зреет рис».
Соединяя пение с вечными ухмылочками, хохотками, хрипами, он делал со своим голосом шаманскую игру — то невероятно нежный, почти колыбельный стиль, то истошный рев, рык, звериный вопль, после которого зашкаливают датчики. То поет, то пускается в речитатив, то просто читает стихи на своих многочисленных альбомах.
Музыкальный стиль «Гражданской обороны» — гаражный панк-рок. В мнимой простоте музыки, сыгранной двумя гитарами, ударными и ненавязчивым электроклавесином, заложена огромная традиция.
На ранних концертах Егор Летов орал: «Я хочу, чтобы все инструменты звучали вразнобой, чтобы плыл музыкальный хаос!» И первые альбомы, еще писанные-перезаписанные на аудиокассетах, оставляли впечатление этого музыкального примитивизма, намеренно расстроенных гитар, намеренно плохо сведенной музыки, намеренно резкой, дисгармоничной, вопиющей варварской стихии.
Над этим хаосом звуков звучит всегда выточенный, всегда верный голос фронтмена, как бы покрывающий эту музыкальную грунтовку, штукатурку живыми, раскрашенными звуками. Ни у кого из наших рокеров зафузованная гитара не звучала так грязно и так отчаянно, как вопль удавленника.
Тогда его многие не поняли, а «Московский комсомолец» дал репортаж о концерте с пестрящим заголовком «Самоубийство Егора Летова». Время расставило все по местам: не юным ленинцем хотел изобразить себя Летов в этом отчаянном, яростном жесте, а из последних сил сказать нет резко обуржуазившемуся обществу, как это должен делать настоящий художник. «Я всегда буду против», — пел Летов и так и жил, сомневаясь, мучаясь, протестуя, в условиях жесточайшей самоцензуры. Он был поэтом стихийного анархизма, нюхом чувствуя, где фальшь, а где еще копошится подлинный ресурс свободы. Летов умер, словно бы не желая жить в мире, настолько разлученном с его идеологией.
Поэт умер в самую позорную для России эпоху — когда страна отчаянно и поспешно падает в яму благонамеренности и комфорта, престижа как обещанного результата этой благонамеренности. Поэты умирают красиво. Поэты умирают молодыми. В мире поэтического вымысла любые цифры обретают характер мистических совпадений. Егор Летов умирает в те дни, когда отмечают печальную дату — 20-летие со дня смерти Александра Башлачева , рок-поэта старшего поколения.
Внезапная смерть кумира нескольких поколений — лидера «Гражданской обороны» Егора Летова всколыхнуло общество. Не стало знамени нашей фронды. В Омске в возрасте 43 лет умер Егор Летов — один из тех, кого смело можно назвать голосом последних поколений. Слова его песен многие знают наизусть. Лидер «ГрОба», или группы «Гражданская оборона», поэт из когорты «проклятых», интеллектуальный панк, политическая фигура леворадикальных настроений.
Не стало не просто поэта, определявшего образ мысли и стиль поведения. Не стало последнего музыкального подпольщика, олицетворявшего сопротивление государству, эскапизм внутрь себя, гражданскую блокаду. По степени влиятельности Егора Летова на умы соотечественников его можно сравнить с Виктором Цоем, чей уход из жизни до сих пор оплакивается. Их отличие состоит в том, что стиль поведения Егора Летова так и не позволил ему выйти из «подвала».
«Что вложил Егор Летов в умы поколения? Идею внутренней свободы прежде всего. Что „шагать за горизонт" можно, находясь внутри себя» Егор не стал телевизионным героем, его песни не входили в ротацию FM-радиостанций, а, напротив, многие из них отчаянно сопротивлялись трансляции песен «ГрОба». Егор Летов в те 15 лет, истекшие со дня распада Советского Союза, оставался существовать как подпольный музыкант, почти как Высоцкий в 70-е годы, которого вся страна слушает на перетертых бобинах, но который для официальной культуры остается персоной вне списков.